Споемте, друзья!

Не смотрю ТВ, но знаю – чем ближе к юбилею Великой Победы, тем больше будет в эфирах военных песен. Отметятся все – традиционная эстрада всеми своими нетрадиционалами, рокеры, прошедшие кремлевский отбор по принципу "кому можно", равно как и звезды шансона, даже те, кого не во всякой лагерной КВЧ отрядили бы выступать.

Интересно, что традиция военной песни в России никогда не прерывалась (можно взять за точку отсчета знаменитый "Варяг", можно гражданскую, но удобней все-таки Великую Отечественную) – в послевоенные годы авторская песня, песни из кинофильмов о войне, т. н. "песни советских композиторов" образовывали единый мощный поток, дальше подоспел афганский цикл, затем – чеченский, все это одновременно уходило на эстраду и в дворовое творчество, а прервался поток только, пожалуй, в нулевые, но продолжает перепеваться; дальше – больше…

Творческие возможности народа скудеют, остается память.

Вообще давайте говорить честно – подлинной объективной, подробной истории великой войны у нас нет, и не будет в ближайшие десятилетия. Уходят живые свидетели, мало востребована военная художественная и мемуарная проза, медленно, но верно, мертвеет советский кинематограф о войне…

А вот песни живы и пребудут с нами навсегда. По ним сложно изучать историю войны, но чрезвычайно много можно понять о народе-победителе. В наших военных песнях нет мелочности и подлости, предательство отсутствует как явление (можно ли назвать хоть одну песню, прославляющую власовцев и власовщину? – привет Солженицыну). Даже в детских дворовых куплетах "санитарка – звать Тамарка" - больше здорового юмора, чем смертного воя…

…А Вы знаете, что знаменитая ныне, перепетая всеми, кому не лень, "На поле танки грохотали" впервые была полностью опубликована в повести "На войне как на войне" (причем с указанием, на какой мотив петь – "Молодого коногона") замечательного ленинградского прозаика Виктора Курочкина, а прозвучала в не менее прекрасном и горьком одноименном фильме (1964 г.) с потрясающим Михаилом Кононовым в главной роли – младшего лейтенанта Сани Малешкина, командира самоходки…

…А Вы знаете, что если судить по военным песням, весь гамбургский счет русской поэзии надо пересматривать.

Из великой четверки: Ахматова – Мандельштам – Пастернак – Цветаева допускается к соревнованием лишь Марина Ивановна за стихи "Генералам двенадцатого года", сделавшиеся романсом у Эльдара Рязанова в фильме "О бедном гусаре замолвите слово" - и сегодня они есть в любом караоке-сборнике, рядом с "Жиган-лимоном" и "Позови меня с собой".

Александр Твардовский не доходит до финала, а главный чемпион – Михаил Исаковский, "Враги сожгли родную хату".

Высоцкий и Окуджава - тяжеловесы и законодатели мод.

Еще одна непреходящая ценность военной песни – эмоция, пропущенная через себя. Например, по поводу финала лучшей военной песни я могу долго и достаточно квалифицированно рассуждать о редкости и ценности медали "За взятие Будапешта", которая "светилась" на груди солдата, а строчки

В городском саду играет духовой оркестр.

На скамейке, где сидишь ты, нет свободных мест.

(текст Алексея Фатьянова, 1947 г.) – готовый материал для клипа: отсутствие свободных мест на "женских" скамейках танцплощадки объясняется не только послевоенным дефицитом мужиков, но и соображениями безопасности: мелкая – во всех смыслах – тогдашняя шпана, кепки-восьмиклинки, огоньки папирос в темных закоулках парка…

Еще я обнаружил, что советская (а, пожалуй, просто русская – это принципиальней) военно-патриотическая песня – в диапазоне от марша до лирики – совершенно девственна в пробуждении, так сказать, чувств недобрых. От ненависти социально-классовой до ксенофобии. Ничего близкого "Марсельезе" с ее "кровью тиранов".

Занятно, что в песнях периода Великой Отечественной очень редко попадаются "немцы" и "фашисты". Считанное количество раз, в первом из них как раз все понятно:

С фашистской силой темною, с проклятою ордой…

Гнилой фашистской нечисти загоним пулю в лоб…

(Василий Лебедев-Кумач, любопытно, что в некоем прототексте "Священной войны" времен Первой мировой речь шла о "тевтонских ордах", что куда более жестче, на мой взгляд).

Была народная песня "Это было в городе Черкасске", думаю, периода гораздо более позднего:

Как-то в город ворвались фашисты,

Стали девочку они пытать…

Наконец, из саундтрека к фильму "Освобождение" (1975 г.):

Четвертый год нам нет житья

От этих фрицев…

Но тут аутентичности мало – Михаил Ножкин явно делал стилизацию, и получилось не очень удачно.

Чаще всего речь идет о неких неконкретизированных "врагах", причем даже в предельно откровенной для того времени, упоминавшейся "Враги сожгли родную хату" (Михаил Исаковский, 1945 г.).

Примеров масса, но интересней другое – и враги-то появляются как посторонняя, а то и потусторонняя сила, о существовании которой необходимо знать, но которая в данный момент не проявляет себя действием. В песне времен ВОВ и около того русский человек вообще практически не показан в бою, в атаке, в рукопашной… Другое дело – в походе, на позициях, до или после боя…

Любопытно: сцены и атмосферу боевой работы полноценно прописал в военной песне Владимир Высоцкий, и значительно позже. У него встречается и совсем уж мистико-бытовое обозначение врагов – "они".

Прошли по тылам мы, держась,

Чтоб не резать их, сонных…

("Черные бушлаты", 1971 г.).

Афганская и чеченская песенная лирика, в общем и целом, подтверждают тенденции, сложившиеся в предыдущую эпоху.

А самое забавное здесь - в исключениях, которые подтверждают правила. Почему-то больней всего в русской военно-патриотической песне доставалось жителям Юго-Восточной Азии, включая японцев. И прецеденты тут – сплошная нелепица и юмористика.

Пролог – песенная история легендарного крейсера "Варягъ" более чем красноречив:

И с пристани верной мы в битву идем

Навстречу грозящей нам смерти.

За Родину в море открытом умрем,

Где ждут желтолицые черти!

Строчку эту, как и весь куплет, сейчас не поют, а по некоторым свидетельствам, не пели никогда. "Самураям" из «Трех танкистов» Бориса Ласкина повезло чуть больше – их немного попели, потом перестали:

На траву легла роса густая,

Полегли туманы широки.

В эту ночь решили самураи

Перейти границу у реки.

"Самураев" быстро заменили на "вражью стаю", и до сих пор непонятно, почему цензура так всполошилась. Самураи – явно не широкие массы трудящегося японского пролетариата или крестьянства.

Хотя как раз понятно: песня оказалась хорошей, то есть готовой к многократному использованию уже в другой войне, грянувшей через пару лет. А дальневосточный антураж отменить куда сложней. Кроме того, воюя с Гитлером, Сталин опасался открытия второго фронта Японией – союзником держав оси. Полагаю, именно тогда было принято решение не дразнить "самураев".

Наконец, дворовый хит 70-х – "Фантом". Он чрезвычайно интересен попыткой неведомых русских ребят влезть в шкуру американского пилота, воюющего во Вьетнаме. Разночтений у "Фантома" масса, каноническими я полагаю два текста – в исполнении "Чижа" и покойного Егора Летова из альбома "Коммунизма" "Let it be". Летовский вариант жестче и интересней.

…Мы воюем во Вьетнаме

С узкоглазыми скотами…

И ответил мне раскосый,

Что командовал допросом…

Врешь ты все, раскосая свинья…

Чистый Apocalypse Now.

То есть под чужой личиной русский человек охотно проговаривает вещи, на которые бы никогда не решился от собственного имени.

Еще интересней, что песня посвящена не только горькой судьбине сбитого американского пилота, но профессионализму и удали "советского аса Ивана", негласно воюющего на стороне вьетконговцев. Есть здесь даже мотивы некоей общности "белого человека" – на фоне "раскосых", иначе как уважительно "асом" герой Ивана не именует.

И в завершение – анекдот. К композитору Вениамину Баснеру, совершающему послеобеденный моцион, подошли два поддатых пролетария и попросили рубль. Баснер отказал и поспешил избавиться от назойливых гегемонов. "У, жидовская морда" - услышал он вслед, а затем испытал подлинное счастье художника, потому что ребята, обнявшись и запев, двинулись дальше:

У незнакомого поселка,

На безымянной высоте…