Всемирный русский кабак

Из живого обиходного языка тихо уходит слово, казавшееся одним из самых русских. Несмотря на его татарские или, по другой версии, немецкие корни.

Слово это – "кабак".

Переселяется на пыльные полки классиков, в эфиры FM-шансона.

Вроде было рядом еще пару лет назад. Или раньше, а? Когда Вы его последний раз употребляли? Явно не вчера.

Странно. Кабак есть, а слова вроде как нет.

Строго говоря, нет, конечно, и кабака.

Кабак в России – место, где алкоголь подавался без закуски и только на розлив. "С собой" можно было взять только ведро, то есть не меньше 10-12 литров. Кабаки как явление стали исчезать в России в конце XIX века, повсеместно заменяясь бутылочной торговлей и трактирами, где уже не только пили, но и ели.

А вот в качестве метафоры "кабак" просуществовал еще столетие.

Сейчас рестораны, кафе, кофейни, бары, да даже и шинки с шалманами различают по именам или вовсе по географии. Еще говорят – "место". Или "одно место" (кстати, так же в приличных семьях зовут туалет). Иногда слышишь – "заведение". И это, между прочим, не современный канцелярит, а тоже традиция. При матушке Екатерине слово "кабак" сочли неприличным и повсеместно было указано называть их "питейными заведениями".

Причин исчезновения знаменитого слова из обихода я вижу несколько. Прежде всего, конечно, во множество раз выросшее количество мест, где, по земляку Кассилю, "земля закругляется". Немудрено запутаться.

То ли дело раньше. У нас, в моем родном К., кабаков было всего два: первой и единственной в городе категории – "Комета", и другой, без названия, известный в народе как "Под крышами Парижа". Мы в них не путались. "Ну что, в кабак?". И все почему-то понимали, куда именно надо двигать.

Наверное, можно сказать и о социальных причинах. Люди, для которых слово было родным, нынче не больно ходят по заведениям. Пьют и едят (иногда) в других местах…

Помимо прочего, язык становится функциональней, а широкий русский человек – сужается. Некогда неприличное слово сделалось дивно пафосным. Не крикнешь ведь так, дошедши до восторга:

- Едем в кабак!!!

Неуютно станет. Будто Киса Воробьянинов. Неудобно, люди смотрят. А то еще подумают, что ты с нами.

Слова "кабак" жаль. Оно ведь символ России, почище Кремля и медведя. Универсальный знак, по которому русского человека опознают в любой точке планеты.

Его и так нетрудно угадать в чуждых странах. По некой девиантности поведения. Смесь застенчивости и нахальства. Шараханье и преувеличенно громкие реплики. Сразу видно – человек в гостях. Смущается и потому грубит. Но попадет в кабак – и сразу дома. Не "как дома", а дома.

Неслучайно одно из самых русских и кабацких стихотворений написано за границей. Процитирую полностью. Не сомневаюсь, что Вы его помните, просто не могу отказать себе в несколько болезненном удовольствии.

Снова пьют здесь, дерутся и плачут

Под гармоники желтую грусть.

Проклинают свои неудачи,

Вспоминают московскую Русь.

И я сам, опустясь головою,

Заливаю глаза вином,

Чтоб не видеть в лицо роковое,

Чтоб подумать хоть миг об ином.

Что-то всеми навек утрачено.

Май мой синий! Июнь голубой!

Не с того ль так чадит мертвячиной

Над пропащею этой гульбой?

Ах, сегодня так весело россам,

Самогонного спирта - река.

Гармонист с провалившимся носом

Им про Волгу поет и про Чека.

Что-то злое во взорах безумных,

Непокорное в громких речах.

Жалко им тех дурашливых, юных,

Что сгубили свою жизнь сгоряча.

Где ж Вы те, что ушли далече?

Ярко ль светят вам наши лучи?

Гармонист спиртом сифилис лечит,

Что в киргизских степях получил.

Нет! таких не подмять, не рассеять.

Бесшабашность им гнилью дана.

Ты, Рассея моя... Рас... сея...

Азиатская сторона!

Да! Сергей Есенин, цикл "Москва кабацкая", 1923 год…

Есть и черновые строфы, в окончательный вариант не попавшие, однако не менее известные:

Защити меня, влага нежная,

Май мой синий, июнь голубой.

Одолели нас люди заезжие,

А своих не пускают домой.

Жалко им, что Октябрь суровый

Обманул их в своей пурге.

И уж удалью точится новый,

Крепко спрятанный нож в сапоге.

Помню, прочитал я эти стихи лет в одиннадцать. В спортивную секцию (у нас там шел активный книгообмен) кто-то из старших ребят принес сборник еще 50-х годов издания (Есенина из полузапрещенных поэтов тогда потихоньку переводили в классики). Стихотворения цикла "Москва кабацкая" были предусмотрительно в оглавлении отмечены чернильными галочками, кем-то из прежнего поколения читателей.

Хорошо помню свои впечатления именно от "Снова пьют…". Классическая формула "ничего не понял, но страшно понравилось" тоже уместна, тем не менее, все было немного сложнее. Рискну назвать это ощущение предчувствием взрослой жизни. Я вдруг понял, что во мне и в окружающих, помимо анатомического набора органов, мышц и конечностей, живет что-то еще, и оно – главное. Что мир состоит не из одних привычных пейзажей. Я почувствовал радость от этого понимания. Вместе с нею наплывом, шла тоска и звучала щемящая нота…

"Снова пьют здесь, дерутся и плачут" разбирает в своей замечательной книжке "Стихи про меня" покойный Петр Вайль, отмечая много интересных вещей. Своеобразное, "водочное" евразийство Есенина. Понимание им того, что водка для русского человека – прежде всего идея, метафизика; выпивка – не развлечение, а тяжелый труд.

Но меня сейчас интересует другое, не история, но география.

Читатели, профессионально и "для себя", интересующиеся Есениным, знают, что цикл "Москва кабацкая" он привез из заграничного путешествия 1922-1923 гг.

Почему-то нигде не встречал должного внимания данному обстоятельству, а мне оно кажется принципиальным.

В тексте "Снова пьют", конечно, нет указаний на конкретную географию, но намеков достаточно. Есенина меньше всего интересовали почтовые детали. Скорей всего, речь идет о Берлине, в Америке русских кабаков еще не открылось, а Берлин тогда был центром русской эмиграции.

К слову, сухой закон, введенный царским правительством в 1914 году и отмененный большевиками в 1924-м, тут не при чем. Есенин сухого закона, похоже, и не заметил; пил и дрался в Берлине, как в Москве, и наоборот. Априорная строгость сухого закона, как всегда в России, компенсировалась сами знаете чем.

"Вспоминают московскую Русь", "Им про Волгу поет и про Чека" - в нэповской Москве ранних 20-х, хоть и времена были вегетарианскими в сравнении с последующей эпохой, петь про Чека было уже опасно. Хотя, "Яблочко", наверное, пели – тот же герой "Собачьего сердца", промышлявший на балалайке по трактирам.

"В Губчека попадешь – не воротисси…"

"Жалко им тех дурашливых, юных,/Что сгубили свою жизнь сгоряча"

Может, меня поднимут на смех серьезные литературоведы, но я уверен, что имеется в виду знаменитый "Реквием юнкерам" Александра Вертинского, бешено популярный у Белого движения (см. мемуары самого Вертинского). Я пытался заинтересовать этой версией Сергея Григорьевича Боровикова, одинаково почитающего и Есенина, и Вертинского, но успеха не имел.

Наконец, "Одолели нас люди заезжие,/А своих не пускают домой" - тут без комментариев.

Эти две строчки, да еще вполне амбивалентный образ комиссара Чекистова-Лейбмана в "Стране негодяев", да пьяные скандалы Есенина с руганью "про жидов" до сих пор дают повод некоторым неумным господам говорить об антисемитизме Сергея Александровича. Ну да пусть их…

Интересно другое: не "киргизские степи", но именно "одолели нас люди заезжие" сегодня поразительно актуальны. Саратовский правозащитник, политкорректнейший Александр Никитин, недавно публично их процитировал, со вкусом и к месту.

…В начале 80-х в страну широким контрабандным потоком поплыли записи певцов-эмигрантов. Вилли Токарев, Шуфутинский и пр. А пели они, в основном, про русские кабаки, расположенные в Нью-Йорке, на Брайтоне, это, может, и казалось чуждым идеологически (К.У. Черненко: Совок рассыпался, но маразм крепчал), но в бытовом разрезе выглядело абсолютно своим, родным и близким.

Знали, о чем петь: всемирный русский кабак цементировал национальную общность круче, чем Кремль и медведи.

Кабака нет, во всяком случае, в живом языке. Что в сухом остатке?