Профессор и пролетарий

Михаил Булгаков прожил в Саратове совсем немного, но город наш никогда не забывал.

Даже главный свой роман завершил знаково: в процессе тщетных поисков маэстро Воланда, как мы помним, чекисты задержали нескольких Володиных, одного из них – в Саратове.

Да и для Саратова Булгаков – писатель самый культовый, пусть без памятника и мемориальной доски на одном из домов по ул. Сакко и Ванцетти.

Самый знаменитый саратовский губернатор (я не Столыпина имею в виду) без устали цитирует повесть Булгакова "Собачье сердце", и призывает перечитывать ее, как Библию. Иногда столь навязчиво, что хочется адресовать Дмитрию Федорычу реплику учителя истории Мельникова (Вячеслав Тихонов) из отличного советского фильма "Доживем до понедельника": "В твоем возрасте люди читают и другие книжки…".

Но Аяцков, как ни крути, натура уходящая, а вот в актуальный политический контекст "Собачье сердце" недавно снова ввел Николай Васильевич Панков – крупнейшая величина современной саратовской политики.

Есть поклонники повести и в противоположном лагере – недавно "Газета наша версия" провела очередной подушный опрос местных випов в части литературных пристрастий, сделав особый акцент на отношении к знаменитой повести.

Респоденты отзывались: кто вяло, кто – с энтузиазмом, но в знакомстве с "Собачьим сердцем" сознались практически все.

Есть у меня мысль, что "Собачье сердце" знают, скорее, не по прозаическому первоисточнику, а по фильму Владимира Бортко, и впрямь замечательному. Которому выпало подлинное народное признание: он разлетелся на цитаты, встав тем самым в один ряд с фильмами Гайдая, "Семнадцатью мгновениями весны" и "Местом встречи".

Но культов Булгаков не "Собачьим сердцем" единым: детская книжка "Мастер и Маргарита" пусть и уступает, на мой взгляд, таким детским книжкам, как "Остров сокровищ" и, скажем, "Приключения Гекльберри Финна", все равно чудо как хороша, если не путать ее с Евангелием.

Постарались и булгаковеды, народ вообще напористый и агрессивный – настаивая на эксклюзивности схемы "Поэт и Царь" в связке Булгаков-Сталин.

У всех до сих пор на слуху телефонный звонок Сталина Булгакову, но биографы как-то упускают, что вождь вообще имел полезную привычку позванивать советским писателям. И даже писать им.

И, кстати, куда как знаменито письмо Булгакова генсеку (звонок и вызвавшее) с просьбой отпустить за границу, но и сей случай не уникален. Борис Пильняк просил у Сталина разрешения на выезд с юной женой-студенткой. "Моя жена никогда не была за границей, и я считаю нужным взять ее с собой для того, чтобы будущий советский режиссер заграницу знал". Каково?

Другое дело, что не всякий советский драматург сваял пьесу про молодые годы вождя, подобно Михаилу Афанасьевичу, однако находились подобные отчаянные головы в смежных сферах искусств: живописи, кинематографе…

Ну да ладно, нас не булгаковеды, нас Булгаков интересует, и как раз "Собачье сердце". В контексте заметок о русской душе чрезвычайно показательны штрихи к портретам главных героев повести. Профессора медицины Филиппа Преображенского и человеческого существа, "полученного лабораторным путем", Полиграфа Шарикова.

Профессор Преображенский воспринимается читателем-зрителем как стопроцентный европеец, носитель буржуазных морали и ценностей. Более того, сам писатель твердит нам об этом едва ли не на каждой странице. Устами учеников, пациентов, друзей и недругов, газетчиков… "Если б вы не были европейским светилом"; "Не имеет равных в Европе… ей-Богу!"; "вы величина мирового значения" и т. д.

Филиппу Филипповичу так надули в уши, что он и сам видит в себе персонифицированный образ этой самой Европы в советской России 1924-25 гг.

Напротив, в Полиграфе Шарикове, при всей научно-фантастичности, прямо-таки футуристичности его происхождения, нам предлагают узреть эдакий вполне народный тип, вышедший из самых архаичных глубин национальной подсознанки. Грянувшего хама, готового оседлать Революцию и новые порядки при поддержке властей, ибо руками шариковых можно душить не одних котов… Бездельника и демагога, выдающего низость, неразвитость и грубость за некое новое пролетарское сознание.

На самом деле, все обстоит не так просто. Да практически с точностью до наоборот!

Уже первое появление профессора в повести сопровождается поступком, мягко говоря, не европейским. А напротив, слишком нам знакомым, в т. ч. по саратовским реалиям. Преображенский покупает в кооперативе краковской колбасы: приманить бродячего пса. "Размотал бумагу, которой тотчас же овладела метель…". У профессора, европейского светила, даже не возникло мысли спрятать обертку в карман роскошной шубы, чтобы донести до урны…

А ведь этому учат в средней группе детского сада.

Известный эпизод с приходом домкомовцев. Когда на профессора начинает очень уж наседать с "уплотнением" Швондер, Филипп Филиппович прибегает к "телефонному праву". Он звонит своему пациенту, большому начальнику (в тексте его зовут Виталий Александрович, в фильме – Петр Александрович, актер напоминает Сталина) и, по сути, шантажирует его невозможностью провести операцию. "Европеец" Преображенский делает это не таясь, звонко, демонстративно…

Но это цветочки. Вот что говорит профессор пациентке:

- Видите ли, у себя я делаю операции лишь в крайних случаях. Это будет стоить очень дорого – пятьдесят червонцев.

Из этой реплики можно вывести всю историю совкового дефицита и бесчинств торговой мафии. Вспомним жуликоватого персонажа Андрея Миронова из фильма "Берегись автомобиля". Есть магнитофон, который вам нужен, но это будет стоить дороже, у меня изменились обстоятельства…

А, собственно, почему "лишь в крайних случаях"? Да потому, что у профессора нет лицензии и соответствующей документации, кассового аппарата для врачебной деятельности в домашних условиях. Тут уже целый уголовный букет: вымогательство, незаконное предпринимательство, уклонение от уплаты налогов и пр.

И это при Советской власти, над которой Преображенский насмехается почти в открытую. Да любая европейская фемида при таких исходниках ущучила бы профессора по всей строгости, не посмотрев на мировое имя…

Далее профессор открыто предлагает Швондеру взятку – поскольку в тогдашней Москве "купить комнату" непосредственно через домоуправление можно было только одним способом.

Да и в знаменитых монологах о разрухе нет ничего европейского, они глубоко национальны и восходят к определенному социальному типу. Это жанр устного народного творчества, называется "поливом"; признанным мастером полива является, например, Жириновский. В свое время в каждой пивной и рабочей бендежке имелся такой народный резонер-работяга, разоблачавший по любому поводу известные ему власти – от сменного мастера до предсовмина Косыгина… Вот и профессор свой полив начинает с калош.

Ни в какую буржуазную традицию не вписывается бесконечное третирование Шарикова, который перед Преображенским и Борменталем ничем не виноват, скорее, наоборот…

И только раз проф. Преображенский звучит в унисон с некоторыми деятелями тогдашней Европы: "Я заботился совсем о другом, об евгенике, об улучшении человеческой породы".

Да! Именно тогда в Германии появился некий Адольф Алоизович, будущий людоед и биорасит, озабоченный примерно теми же вещами…

Теперь о Шарикове, который мучительно становится человеком, а ему в лицо безответственные и безнравственные экспериментаторы не устают повторять:

"Вы стоите на самой низшей ступени развития, - перекричал Филипп Филиппович, - вы еще только формирующееся, слабое в умственном отношении существо, все ваши поступки чисто звериные…"

Пусть это справедливо, да не от Преображенского же! Как все это странно знакомо: по нашей армейской, да и социальной дедовщине, проявлениям бюрократического самодурства (я начальник, ты – дурак!). Как привычно отсутствие такта, доброжелательности, политкорректности…

Шариков с трудом обживает новое для него пространство: грубит, выпивает, дает волю проявлениям полового инстинкта (вполне естественным, кстати). Но ведь и ребенок, познавая мир, приближается к границам запретного, и, нарываясь на жестокие отповеди, часто делает наперекор…

Еще он читает книги, играет на музыкальных инструментах, посещает зрелищные мероприятия, пытается следить за собственной внешностью. Это плохо? По мнению профессора, отвратительно.

А помимо этого Полиграф Полиграфович, вполне по-европейски, едва став человеком, озабочен своими правами. Более того, он переводит развитие собственной индивидуальности в цивилизованную, юридическую плоскость (вплоть до подачи иска). Требует документов, встает на воинский учет, настаивает на решении жилищного вопроса, поступает на службу. Может, не слишком благородную, но важную и нужную в плане муниципального благоустройства.

И все – через жестокое неприятие Преображенского, травлю, насмешки, издевательства.

Финал очевиден.

Кто из двух, вполне национальных типов, более цивилизован и законопослушен, кто является бОльшим европейцем, по-моему, ясно.

Был известный афоризм о том, что главным европейцем и либералом в России является сам Государь Император. Современно выражаясь, Президент и премьер. Если понимать шире – разнообразное начальство, которое, изо всех сил, сопя и надрываясь, цивилизует народную стихию. Темную, анархическую, "стоящую на самой низшей ступени развития". Переполненную до макушки национальными комплексами, фобиями и предрассудками. Склонную к криминалу и стремлению устроить разруху.

Если непредвзято анализировать столь популярную в современной России и в Саратове повесть Михаила Булгакова, то получается как бы не наоборот. А?..