О пользе самопрезентации

Глумлению над нечужой провинцией, сделавшейся вдруг сосредоточением победительной постмодернистской иронии, неуверенно противостоят некоторые стеснительность и деликатность, если не сказать стыдливость. Не сделавшись трендом (не важно, в каких изданиях), очаговым своим присутствием в публичном пространстве они потакают, однако, худшему. Ибо честное – без полуулыбки, как при общении с шаловливым ребенком, - разбирательство по существу ловко затеянных местных скандалов, транслируемых городу и миру, давно сделалось невозможным. Информационная экспансия через высказывание, предъявляемое по первому требованию вкупе с клеймом пробирной палаты, подтверждающей его истинность, - стиль, возникший не вчера. Однако интерпретируется он каждой из Россий по-своему, что вовсе не подразумевает полифонии смыслов, генерируемых на волжских берегах. Скорее, наоборот.

Разбежавшийся по Сети фотоотчет о путешествии с диггерами по подземной речке Тайбалык – редкий случай иного рода, и здесь "образы памяти" как суть современного музейного дела возвращают к другому, насквозь "мемориальному" городу. Река Тайбалык с подземной "большой рыбой", путешествующей под городом, была "придумана" вместо Глебовки (она же Вонючка) основателем "музейной долины" вместо зачумленного "Глебоврага" Игорем Сорокиным. Музейные арт-проекты "След сада", "Опыление", "Послевкусие" (точнее, "Post-вкусие") показали способы преодоления заброшенности и одиночества в пошлейшем из миров, и это самое большее, что он мог сделать для своего города – уже в качестве куратора и директора дома-музея художника Павла Кузнецова. Яблочное варенье из восстановленного кузнецовского сада, отправленное во все музеи, экспонирующие работы мастера (они есть в шведском Мальмё и в казахской яблоневой Алматы, где алма - яблоко), до сих пор воспринимается как мощный и вполне осмысленный художественный жест.

Художник – наместник неземного на земле, он правит миром, и это результат всеобщих договоренностей. Вот, к примеру, Вена: в аэропорту над лентой транспортера не висит реклама элитной недвижимости или автомобилей бизнес-класса, постеры иные. Бесподобный Климт – в Бельведере, неподражаемый Матисс – в Альбертине, и самый популярный нынче Фрейд (он же Фройд) – не Зигмунд, а его внук Люсьен, подающий себя безобразными, обнаженными усталыми телами каменотесов как продолжатель "семейного" дела – в музее истории искусств. Вот это ценно. Русский авангард саратовской школы, для которой характерны "девичьи", наивные яркие краски, легко пережил движимое и недвижимое имущество, нажитое городом непосильным трудом – видеомагнитофоны и холодильники, самолеты и мост, тонкой булавкой впившийся в горизонт, откуда ни взгляни – как символический, а потому теперь изрядно осыпающийся объект.

Ресурс исчерпан, и самое время понять, что из накопленного может быть предъявлено – чтобы не выглядело бегством за колышущимся миражом, обитающим посреди пустыни былого величия.

Город пережил себя, не желая признавать сего трагического факта.

Завершив дискуссии на тему регионального брендирования, территории во всем мире на ярмарке тщеславия предъявляют свою особость. Расхождения венца Хундертвассера и каталонца Гауди воспроизведены многократно в постерах, на открытках, в сувенирах – и, главное, на местности: первый обводит устойчивый прямоугольник орнаментальной каймой, сродни народной одежде, размывая прямой угол, лежащий в основе строения, и тогда кажимость становится главной, всеобъемлющей визуальной иллюзией, напоминая перформанс бесконечной линии. Однако дай волю Гауди, он изогнул бы горизонт, зажав его тисками на столярном верстаке; он уважал только вертикаль - как способ приблизиться к Б-гу, при всем своем антиклериализме обращаясь с ней предельно осторожно.

Правильно организованная самопрезентация дает отличнейшие результаты. Художник-символист Павел Кузнецов, однажды сочинив себе биографию, никогда  позже от нее не отказывался: "Родился в Саратове в семье садовода".  Происхождение для советское времени чрезвычайно безопасное – "из семьи садовода". Хотя отец в действительности – иконописец, (зарабатывавший в том числе и копированием царских портретов). В доме был сад, а у кого тогда не было фруктовых деревьев в саду? Разве что дед вывозил всю семью весной в цветущие сады, над которым небо трехлетнему мальчику казалось зелено-фиолетовым, таким и осталось – на картинах.

Кузнецов благополучно пережил 37-й и другие годы благодаря личной стратегии выживания. Найти его было чрезвычайно нелегко – он уходил, как в убежище, в степи, живя в юрте и будучи тих и подполен; в столице преподавал (как и что именно – местными "патриотами" игнорируется). Дожил почти до 90 лет и много работал. Не любил документы, сжигал письма – ценил только искусство, и не ошибся.

Одна характерная деталь: в самом начале ХХ века отец художника однажды отдал подряд своим сыновьям на роспись  Казанской церкви (о чем потом, вероятно, потом сильно жалел). Молодые художники усилились Петровым-Водкиным и Уткиным, а Борисов-Мусатов приходил посмотреть, как идут дела. Богомазы решили сделать работы не хуже, чем в Киеве - там модный Васнецов расписал Владимирский собор; "мирискусники" были законодателями мод в модерне, которым восхищалась Европа; саратовская работа обещала быть знатной. Консервативное  епархиальное начальство в Саратове в классическом местном стиле устроило травлю. Интервью негодующим газетам раздавал церковный сторож (как ведущий эксперт). Стены очистили вместе со штукатуркой. Но и церковь после этого, к слову, простояла совсем недолго.

Сад, что ни говори, достаточно мощный символ: более безопасный и чуть менее идеологичный, модель многого – если не всего. И что-то, помимо ора с напряженной веной на шее и разверстым в крике ртом, всегда остается – на потом, осмыслить: старенький домик ХIХ века с садом; народной селекции мальт красный (багаевский), безыскусная простота жизни, не исключающая Б-жьего промысла в невероятной сложности многообразия; искренние, благоухающие, буйно цветущие "девичьи" краски, изрядно наивные в ненаивное время, за что должны быть ценимы особенно.

Как любой миф, город-сад живет жизнью катакомбной, тайной, подземной; не исключаю, меж стволов там все еще плавает большая рыба, а поверху остается вспученный асфальт да равномерно рассеянные, словно споры, воспоминания. Не так-то много дала Россия миру, помимо спутника и погрома – великого Рублева да русский авангард.

Тексты в разделе "Блоги" являются частным мнением авторов, а не редакционной позицией ИА "Взгляд-инфо".