Убийство в особняке губернатора

Продолжение. Начало здесь

Неизвестная дама, представившись членом "летучего отряда партии эсеров", 22 ноября 1905 г. в доме губернатора Столыпина, на пересечении нынешних ул.Вольской и Мичурина, выстрелами в упор дерзко убила генерал-адъютанта В.В. Сахарова, который был командирован Государем-Императором усмирять саратовское и пензенское революционное крестьянство.

Была поймана за руку. Обезоружена. Но не изобличена. Отказалась назвать свое имя.

По сообщениям газеты "Русское слово" от 25 ноября, "известие об убийстве генерала Сахарова первым получил граф Витте перед заседанием Государственного Совета. Оно произвело настолько удручающее впечатление на сановников, что большинство из них отказалось участвовать в заседании и покинуло совет. Вчера вечером по Петербургу распространились слухи, что отчаявшись в содействии умеренных либеральных кругов, граф Витте подал в отставку и заменен графом Игнатьевым". Конечно, это был всего лишь слух.

Через 2 дня после убийства военное издание "Русский инвалид" сообщает прискорбное известие (1):

"Саратовский листок" информирует об интересных подробностях данного происшествия, ярко иллюстрирующих почетное место дореволюционной прессы в общественном сознании горожан: "Весть об убийстве быстро разнеслась по городу. В редакцию явилось несколько человек, сообщавших или проверявших "слух". Так как нам было известно, что незадолго до этого времени Сахаров находился на совещании у г. губернатора, то вначале слухам об убийстве не придали значения. Редакцией был командирован для проверки этих слухов один из сотрудников. Вскоре по улицам говорили об убийстве уже как о факте. Около губернаторского дома, по другой стороне улицы, стояла большая толпа народа" (2).

"Московские ведомости" 24 ноября, цитируя срочную телеграмму Столыпина в центр, сообщали: "Сегодня в моем доме генерал Сахаров убит тремя выстрелами неизвестною женщиною. Убийца заявила, что она исполнила приговор летучего боевого отряда партии социалистов-революционеров" (3). Цитата данной телеграммы прозвучала практически во всех российских газетах, даже в "Сибирской жизни" (4).

"Я получил эту грустную весть от Столыпина. В Царском селе, 22 ноября", – министр внутренних дел Дурново незамедлительно телеграфировал Государю. В тот же день саратовские жандармы по поручению Столыпина оповестили петербургское руководство, что вице-губернатор Кнолль лично отправится в столицу доложить о случившемся трагическом событии: ему нельзя дальше оставаться в городе, иначе он также якобы будет убит революционерами (5).

Прощание

"Саратовский листок" 23 ноября выходит с передовицей (6):

На следующий день "Саратовский дневник" оповещает горожан (7):

Панихиды по скончавшемся генерале одновременно служились в Саратове и Санкт-Петербурге. 23 ноября по Главному штабу был даже издан отдельный приказ за №671 о поручении заупокойного богослужения, который был вручен дьякону Владимиру Введенскому (8).

Так, "Русский инвалид" сообщает, что "в церкви Генерального и Главного Штаба сегодня, 24-го ноября, будет отслужена заупокойная литургия и после нее панихида. Начало литургии в 10 час. утра" (9). Церковь Генерального штаба в настоящее время расположена в составе Государственного Эрмитажа. После революционного октябрьского забвения, она была отреставрирована и восстановлена лишь в 2023 году.

27 ноября "Саратовские губернские ведомости" описывают дальнейшее развитие событий: "Вечером 22 ноября тело генерала Сахарова было перенесено в Крестовую церковь. И здесь была совершена епископом Гермогеном панихида, на которой присутствовали губернатор П.А. Столыпин, вице-губернатор И.Г. Кнолль, все высшие местные чины военного ведомства и др. учреждений (…)

Крестовая церковь находилась в архиерейском доме, который сохранился: сейчас это здание Духовной семинарии на ул. Волжской, 36:

(…) Громадная толпа народа постепенно собралась около архиерейского дома и вскоре заполонила всю Никольскую улицу, Соборную площадь. Переполнена была даже колокольня кафедрального собора. Около Липок были выстроены солдаты и оркестр военной музыки. Во 2-м часу дня 23 состоялся вынос тела из Крестовой в собор. Впереди процессии несли крышку гроба, на которой лежала сабля покойного, затем несли венки и следовало духовенство во главе с епископом Гермогеном (…)

Известный "кочевой" фотокорреспондент, а в будущем писатель-фантаст, подписавшийся "С.Т. Патрашкин" (Сергей Тимофеевич Григорьев (настоящая фамилия – Григорьев-Патрашкин)), опубликовал снимки, сделанные им лично на похоронной процессии (10).

Гроб несли офицеры и поддерживал губернатор П.А. Столыпин. Под звуки похоронного марша гроб пронесли в собор, где был совершен обряд отпевания (…) 24 ноября в третьем часу дня тело ген.-ад. Сахарова было перевезено на пассажирский вокзал. Впереди гроба шел военный оркестр, игравший похоронный мар., трое офицеров несли на подушках ордена покойного, затем следовало духовенство во главе с епископом Гермогеном.

За гробом следовали губернатор, прокурор судебной палаты г.Макаров и представители местной администрации в парадной форме. Катафалк конвоировали казаки затем следовали войска со знаменем. Масса народа провожала процессию от собора до вокзала, где гроб был поставлен в специальный вагон" (11).

"Саратовский листок", описывая процессию, привносит некоторые уточнения: "Отпевание совершал епископ Гермоген соборне с городским духовенством. В самом соборе, благодаря полиции, тесноты не было. Были преимущественно гражданские и военные власти; зато Соборная площадь, Немецкая, Александровская и Московская улицы, по которым потом последовала похоронная процессия, задолго до отпевания были переполнены публикой (…)

(…) Обряд отпевания закончился в третьем часу пополудни (…)

В 2018 место, изображенное на фото и расположенное между руинами гостиницы "Россия" и домом №14а по пр-ту Столыпина (в нем располагалась известная электро-типография мещанина Ф.Х. Лайвенда), выглядело примерно так:

(…) Процессия последовала до вокзала. Впереди гроба шли певчие с военным оркестром, потом преосвященный Гермоген с духовенством, а за гробом губернатор и высшие чины судебных, военных и других ведомств, пехотные части войск с распущенным знаменем и 1-ая батарея артиллерийской бригады. На гроб генерала возложены венки: от губернатора П.А. Столыпина, городской полиции, саратовского гарнизона и от неизвестных с надписью: "верноподданному Царскому слуге, генерал-адъютанту В.В. Сахарову, безвременно погибшему в Саратове 22 ноября 1905 г.". Перед обрядом епископ сказал речь, в которой назвал генерала "искупительной жертвой государственного строительства" и выразил надежду на то, что она "в ряду других жертв была последней".

Известный саратовский архивист, а ныне заведующая архивом СНИГУ им. Н.Г. Чернышевского Н.В. Самохвалова эпично отметила, что "людское море сопровождало процессию на всем пути ее следования от собора до железнодорожного вокзала" (12). В другой публикации Наталия Валерьевна отмечает, что "Соборная площадь не могла вместить всех желающих наблюдать за происходящим. Наиболее отчаянные зрители стояли на крышах музыкального училища (ныне здание консерватории) и дома купца И. Г. Кузнецова (место напротив консерватории на проспекте Кирова, где в настоящее время расположен фонтан). Вряд ли это были всего лишь толпы зевак, падких до зрелищ. Наверное, стремление людей присутствовать при незаурядных событиях – это скрытая в каждом из нас потребность ощутить свою причастность к историческому процессу?" (13).

Из этих сообщений нам становится известен маршрут траурного шествия, который сегодня можно очертить так: Стадион Динамо – пр-т Столыпина до ул.М.Горького, далее по ул.М.Горького до ул.Московской и по ул.Московской до железнодорожного вокзала (на фото наложен на карту Саратова 1905 года):

Похоронное первое Кудрявцевское бюро поставило под останки генерала, как новинку, катафалк, освещенный десятком электрических лампочек. В вокзале с телом генерала деревянный гроб установлен в другой металлический, потом герметически закупоренный (14).

Издание "Саратовский духовный вестник": "24-го, Его Преосвященство совершил отпевание убиенного Генерал-Адъютанта В.В. Сахарова и произнес речь по поводу трагической кончины его" (15). Дословно цитируя вышеуказанное сообщение "Саратовских губернских ведомостей", "Саратовский дневник" от себя добавляет: "Нам сообщают, что после генерала Сахарова остались жена и трое детей для следования в Петербург. Поезд с траурным вагоном отправлен в 4 часа дня" (16).

Действительно, у Виктора Сахарова остались жена и трое малолетних детей, которые вынуждены были вернуться в Петербург. Про их судьбы мы поговорим в следующей, заключительной части повествования.

25 ноября по Генеральному штабу была разослана информация, что тело Сахарова "прибудет на Антиповскую платформу Николаевского вокзала в 9 часов утра в субботу, 26 ноября, откуда будет перевезено в церковь Генерального штаба. В тот же день в 8 вечера панихида. В воскресенье начало обедни в 10 часов, отпевание в 11 часов, после которого последует вынос в Новодевичий монастырь для погребения" (17).

Итак, в соответствии с указанным распоряжением военного руководства, утром 26 ноября тело убиенного было доставлено в Санкт-Петербург, на Антиповскую платформу Николаевского (в настоящее время – Московского) вокзала. Главный штаб 26 ноября телеграфирует о необходимости выделить к завтрашнему дню, "к 11 с половиною часам утра 8-ми обер-офицеров, к шести подушкам, для несения орденов покойного" (18).

По сообщению газеты "Уральская жизнь", с телом генерала в Петербург "возвратились и командированные с ним полковник Фрейман и личный адъютант покойного ротмистр Суковкин" (19). "Саратовский дневник" (1 декабря) и "Саратовские губернские ведомости" (4 декабря) со ссылкой на "Новое время" очень подробно описывают похоронную процессию, состоявшуюся в северной столице 27 ноября: "У гроба на часах стояли почетные часовые унтер-офицеры. Множество венков окружало катафалк, перед которым на табуретах лежали подушки с орденами. Огромный и роскошный венок из живых цветов возложен от Их Величеств. Кроме семьи, родных и знакомых покойного, а также лиц, бывших с ним в последней командировке, в церкви присутствовали: товарищи покойного по Государственному Совету и Государственной свите, генералы и офицеры главного и генерального штаба, командиры гвардейских полков, депутации от частей войск, где служил покойный, офицеры корпуса фельдъегерей. В церковь прибыли великие князья: главнокомандующий округом Николай Николаевич, главный начальник военно-учебных заведений Константин Константинович, генерал-инспектор артиллерии Сергей Михайлович и инженеров Петр Николаевич. Перед церковью выстроился для отдания последней военной почести отряд из двух батальонов л.-гв. Гренадерского полка со знаменем и хором музыки, двух эскадронов конной гвардии со штандартом и хором трубачей и 6 орудий гвардейской конной артиллерии.

После отпевания гроб вынесли генералы и офицеры. Музыка играла "Коль славен", войска взяли на караул. На гроб возложили Царский венок и серебряные венки от чинов военного министерства, от главного штаба, главного управления казачьих войск и других числом до 40, в том числе венок от корпуса фельдъегерей, процессия направилась к Воскресенскому женскому монастырю. Толпы народа стояли на площади и на Невском. На кладбище монастыря. Тело предано земле под залпы орудий артиллерии и стрельбу войск" (20).

В архивах сохранился интересный документ, а именно распоряжение руководителя Хозяйственного комитета зданий Главного штаба от 16 января 1906 г., в соответствии которым "за счет типографских сумм" решено выдать вознаграждение духовенству, "участвовавшему по наряду духовного начальства по встрече, сопровождении, служении панихиды и отпевании тела (…) благочинному гвардейского духовенства протоирею Троицкому – 50 руб., митрофорным протоиреям Краснопольскому и Ставровскому по 25 руб., священнику Селецкому – 10 руб., одному дьякону, сопровождавшему тело, – 15 руб., пяти дьяконам, участвовавшим в богослужении и проводах, по 5 руб., всего 150 рублей". Талон на получение указанной суммы приложен (21).

Где же теперь его могила?

Судя по всему, она находилась где-то в церкви Казанской иконы Божией Матери Воскресенского Новодевичьего монастыря в Санкт-Петербурге (Московский проспект, д.100), "по свидетельству от причта церкви Генерального и Главного Штаба". Из 13 373 учтенных похороненных лишь 30 человек (среди которых Сахаров) удостоены быть погребенными в некрополе самой церкви (22).

Однако в настоящий момент намогильная плита В.В. Сахарова утрачена, а место погребения никак не обозначено. После революции большая часть могил осталась без родственного ухода. Многие из тех, чьи родственники похоронены здесь, были вынуждены покинуть родину, другие подверглись репрессиям, погибли в гражданскую войну или от голода. В апреле 1922 смотритель кладбища писал в Московско-Нарвский райсовет: "Указать точно все склепы и часовни на кладбище не могу, в книгах они не отмечались, за 1917-19 гг. большинство часовен было разграблено, все ценности – ковры, занавески, серебряные венки и другие украшения украдены". Обе кладбищенские церкви в 1929 г. были взорваны (а также и первая Казанская, в которой был упокоен Сахаров). Некрополь превратился в громадную каменоломню, где разрушали и откуда вывозили множество ценных надгробий по разрешению городских властей (23).

Между тем, настали и первые поминки. Сегодня, 30 ноября, "в 9-й день кончины генерал-адъютанта Сахарова, в церкви Генерального и Главного Штаба будет отслужена заупокойная литургия, а после нее панихида. Начало богослужения в 10 часов утра" (24).

Споры о памяти

Оправившись от шока, саратовский губернский предводитель дворянства Мельников направляет телеграмму вдове Сахарова: "Саратовское дворянство, собравшись в своем очередном собрании и помолившись об упокоении души безвременно скончавшегося Виктора Викторовича, просит принять чувства искреннего соболезнования в вашем несчастии в трагической кончине супруга вашего. Дворянство видит яркий пример доблестного служения посланца Царского на пользу дорогой родины и, призывая помощь Всевышнего, молит, да укрепит Он ваши силы в постигшем вас неутешном горе" (25).

А вообще, более 40 листов насчитывает архивное дело из сохранившихся писем-соболезнований на русском и французском языках вдове Сахарова Елене Михайловне, поступивших после убийства от знати и простых людей. В этих документах мы встречаем такие красноречивые фразы-знамения смутного времени: "Лучших людей убивают так зверски, не думая об их семьях (…) Боже, что делается в нашей бедной России, за что Господь послал нам такую скорбь (…) Малютки, у которых отняли отца, а у Вас дорогого мужа (…) До чего дошло зверство, что женщина убивает человека, ничего общего с ней не имеющего и ничего дурного ей не сделавшего (…) Страшно подумать, что таких тысячи и они ликуют (…) У меня голова положительно отказывается работать (…) Проживаемого нами страшного времени (…) Возрождения нашей терзаемой родины…" и проч. (26). 24 ноября вдова генерал-адъютанта через графа Ростовцева направляет Императрице Александре Федоровне благодарственную телеграмму, видимо, также за высказанное соболезнование (27).

Некто офицер Владимир Чемерзин в Русском Инвалиде размещает хвалебный некролог в память об убиенном: "У меня начало слабеть зрение летом 1902 г. (…) Семейные обстоятельства принудили меня ходатайствовать о переводе на службу в главное управление казачьих войск. Осенью 1902 же года этот перевод состоялся; но я уже настолько плохо видел, что едва мог читать и оказался вполне неспособным к службе (…) Я был зачислен с сохранением содержания в распоряжение начальника главного штаба, которым тогда был покойный В.В. Сахаров (…) Осенью 1903 г. врачи (...) предсказали близкую полную потерю светочувствительности.

Узнав это, я, представляясь Сахарову по случаю возвращения из отпуска, доложил ему об отзыве врачей и просил о разрешении подать рапорт об увольнении меня, за болезнью, от службы. Услышав мой доклад, покойный В.В. Сахаров высказал мне, что я слишком тороплюсь с отставкой, советовал не терять надежды на возврат зрения и, наконец, категорически предложил мне оставаться на службе (…) Без этого я не мог бы напомнить о том, какой необыкновенной сердечной добротой и отзывчивостью отличался зверски убитый В.В. Сахаров, и я, более, чем кто-либо, имею душевную потребность сказать: царство ему небесное!" (28).

Но были и другие мнения.

Так, генерал-майор Генерального Штаба Федор Рерберг крайне негативно отзывается как о Куропаткине, так и о Сахарове, спуская на них всех собак из-за поражения в русско-японской войне (крайне распространенная точка зрения в российском обществе тех лет). Досталось даже Елене Михайловне, супруге генерал-адъютанта. Рерберг ведает такую историю:

"Около 11 час. вечера к поезду начали подносить носилки с тяжело ранеными офицерами (…) Начальницею эшелона раненых оказалась жена ген. Сахарова – сестра милосердия Елена Михайловна Сахарова (урожденная Воронова; бежавшая на войну гимназисткой и в период Ляоянской операции обвенчанная с разрешения Куропаткина в его вагоне-церкви, с его Начальником Штаба) (…) По окончании погрузки раненых, в 11:40 вечера, наш поезд тронулся и медленно потянулся на Телин, куда мы прибыли в 5 час. утра т.е. на прохождение 77 верст потребовалось 5 час. 20 мин. Как только мы тронулись тотчас приняли меры, чтобы снаружи не было видно света в вагонах. Сестры милосердия напились чая и на всю ночь заперлись в отведенное им купэ, а все мои сослуживцы по канцелярии всю ночь не смыкали глаз и ухаживали за ранеными. Двое из тяжело раненых бредили и в течение ночи скончались. (…) 25-го Фев. в 5 час. утра наш поезд прибыл в Телин. Вправо, на особо устроенных тупиках, уже красовались два роскошных поезда ген. Куропаткина и Сахарова, прибывшие сюда накануне. Елена Михайловна, выспавшись в своем купэ, вышла на площадку вагона как прехорошенькая куколка: подкрашенная, подрумяненная и повелительным голоском потребовала солдатиков для переноски ее ручных вещей и в сопровождении сестры Булацель, отправилась в "свой поезд". Когда я увидел эту хорошенькую игрушку среди развала отступления и хаоса тыла, я был поражен: я никак не мог подозревать, что сестра милосердия – жена русского генерала – в то время, когда кругом царят смерть и страдания десятков тысяч русских воинов, – может заниматься гримировкою (…) Вероятно и Мадам Сахарова, вместо того, чтобы ухаживать за ранеными, подкрашивалась для поднятия духа армии?" (29).

Одна из популярных уральских газет прямо оправдывала убийцу: "Он – жертва казни, и кто бы ни произносил приговора о насильственной смерти – правительство или комитет революционной партии – такая смерть одинаково возмущает человеческую совесть (…) Насколько же в деятельности ген. Сахарова можно находить оправдание преступному деянию? (…) Подавлять [восстания] можно разными средствами: разумною пропагандою здоровых идей, которая, несомненно, ослабляет стихийность движения; советом, разъяснением положения вещей и т.д. Подавлять еще можно угрозой, нагайкой, штыком и всякими видами насилия. К первому пути наши исполнительные власти очень редко прибегали и прибегают. Второй путь завоевал себе давно уже право гражданства. Ген. Сахаров и следовал старым обычаям. С ним в с.Хованщину прибыли казаки и артиллерия (…) крестьяне были избиты до потери сознания. Затем начинается ряд инквизиторских пыток под названием: дознание (…) За отрицание своего участия в бунте казаки били до потери сознания, отрубали куски мяса от лица, вырывали волосы, бороды и затем сажали в тюрьму… Правда, генерал Сахаров лично не принимал участия при этой жестокой расправе (…) Но это обстоятельство нисколько не снимает с усмирителя вины за физическое насилие над свободными гражданами, которые носят в себе право неприкосновенности личности (…) Если все они были бунтовщики, то в правовом государстве должны быть средства несколько иного характера, нежели вырывание кусков мяса (…) Генерал Сахаров, несомненно, действовал сознательно, и содержание его сознания не было правового характера и не разрешало великого вопроса об аграрном неустройстве России (…) Ничего нет удивительного, что (….) мужественная женщина ответила револьверным выстрелом. Пусть он будет последним (…) Иначе ответственность за кровавые революционные деяния падают не на тех, кто из совершает, а на тех, кто к ним побуждает" (30).

Однако следует отметить, что местная пресса опровергала эти факты: "Совершенно неверны сообщения некоторых газет о применении к крестьянам телесного наказания по распоряжению покойного генерал-адъютанта Сахарова и Губернатора и даже в их присутствии (…) Рассказ о наказании телесно сельского старосты и председателя волостного суда в с.Хованщине за произнесение речей, а также о жестокостях казаков в присутствии Губернатора (избиение посменно, вырывание волос на голове, бород (…) и отрубание кусков мяса от лица) является вымыслом. В селе этом, известном своеволием своим и сопротивлением властям по прежним судебным процессам, крестьяне, подлежавшие аресту за участие в поджоге и разграблении соседнего имения, разгромленного во время ухода на несколько часов казаков, не явились на сельский сход, вследствие чего они и были приведены силою казаками. Никаких сознаний у них не вынуждалось, а сходу было предложено помочь властям разобраться в виновности своих односельчан, дабы не пострадали невинные. Вследствие одобрительного отзыва схода, из 66 лиц, обвиняемых в разгроме, освобождено было 33 человека, остальные 33, участие которых в разграблении усадьбы Беклемишева сход не отвергал, заключены под стражу" (31).

И еще в защиту Сахарова: "Администрация лишена возможности опровергать все газетные сообщения с нареканиями на действия войск и полиции, но насколько мало проверяются сообщаемые газетами факты, видно уже из того, что как только выяснилась ненормальность хорунжего Серова, позволившего себе насилие над священником, было тотчас же сделано распоряжение покойным Генерал-адъютантом Сахаровым об отправлении Серова в лечебное заведение, а делу дан законный ход. Между тем по газетным сообщениям, хорунжий Серов [якобы] послан для усмирения населения в другую часть Саратовской губернии" (32).

Сменивший Сахарова на посту военного министра А.Ф. Редигер отмечал: "Как человек доброжелательный, Сахаров едва ли возбудил чье-либо озлобление против себя лично, а пострадал как представитель правительства" (33).

Однако в прессе доходило и до откровенных скабрезностей, подаваемых как "политический юмор". Едкая заметка газеты "Дятел": "Друг народа, покойный был убежденным противником всего, что действует развращающим образом на добрые нравы простых русских людей. Его особенной ненавистью пользовались те нехорошие люди, которые, преследуя исключительно личные интересы, внушают крестьянам, что у них мало земли (…), что голод возможно лечить только едой (…) и что главное несчастье крестьян заключается в их бедности (а разве не существует бедных дворян?). Любовь к родному народу заставила покойного генерала покинуть столицу и отправиться в глушь Саратовской губернии для искоренения среди детей народа вредных идей, грозивших совершенно расшатать добрые отношения между крестьянами и помещиками (…) Его стремительность и азарт как бы заразили местных мужичков, которые с восторгом ложились под розги и пели "Коль славен", раскачиваясь под перекладиной виселиц, сработанных их собственными мозолистыми руками из родных сосен (…) Ни одного пулемета! – это было его девизом. Мир праху друга человечества!" (34).

Или вот (35):

"Разница.
- Скажите, пожалуйста, этот Сахаров, которого... того, это не тот, который был военным министром?
- Помилуйте, громадная разница!
- А в чем же?
- Тот был министр и пил «сек». А этот был генерал-адъютант и – просто сек!"

("Сек" ("Трипл Сек") – модный тогда классический прозрачный апельсиновый ликер крепостью от 15% до 40% с сухим, цитрусовым вкусом – прим.авт.)

И еще: "Генерала Сахарова убивать было не за что. И ранее или позднее, но неизбежно наступит такой момент в жизни убийцы, когда ее же совесть подскажет ей этот ответ, когда убийцу человека же, а не зверя, властно и тягостно обоймет неотступное, но увы, невыполнимое желание: вычеркнуть это убийство из своей жизни. Но его вычеркнуть не так легко, как вычеркнуть чужую жизнь" (36).

Бурлящее общество, которому совсем недавно была дарована свобода слова и печати, явно раскололось в таком щепетильном вопросе: оправдано ли зверское убийство царского чиновника? Симптоматично для революционных времен.

Следствие

Разумеется, незамедлительно началось расследование, выявившее множество довольно странных проволочек, ошибок и пороков системы. На примере данного дела можно составить яркое представление, как вообще функционировал отечественный сыск той поры. Предваряя интригу и забегая вперед, сообщим, что убийца через 20 лет публично изложит свою картину событий того дня, которая немного отличается от следственной.

Итак, начальник Саратовского охранного отделения ротмистр (командир) Н.Д. Федоров приступил к работе:

Фактология убийства подробно изложена в донесении Федорова: "22 ноября в 12 часов дня к подъезду Губернаторского дома на извозчике подъехала прилично одетая дама и, расплатившись с извозчиком, прошла в дом. Швейцару и дежурному околодочному надзирателю она заявила, что имеет просьбу к Генерал-Адъютанту Сахарову относительно ограждения ее имения от разорения крестьянами. Надзиратель попросил пройти ее в приемную наверх к чиновнику Особых поручений и заявить, что желает лично видеть Его Превосходительство.

Когда о ней было доложено Генерал-Адъютанту Сахарову, то он приказал просить. В гостиной, где обыкновенно принимает Генерал просителей, в это время находился Адъютант Суковкин. Дама вошла в приемную, подала прошение и пожала протянутую Генерал-Адъютантом Сахаровым руку и по приглашению Его Превосходительства села в кресло. Ни поведением своим, ни манерами, ни наружностью она не вызывала ни в ком никакого подозрения.

Когда села просительница, сел и Генерал, начав читать поданное ею прошение от имени будто бы землевладелицы Пензенской губернии Софьи Фокиной, в котором она просит прислать ей для защиты от погрома работниками крестьянами ее имения солдат и казаков. Прошение написано соответственно убийцей, это установлено. Их разделял друг от друга стол. Капитан Суковкин сел у другого стола шагах в пяти от них.

Вдруг дама эта выхватила из-под пояса, справа, Браунинг и произвела сидя четыре выстрела в Генерала Сахарова почти в упор, после чего была схвачена за руки Адъютантом и обезоружена, заявив последнему: "будьте осторожны, там еще есть патрон, можете убить себя". Произведенными выстрелами Его Превосходительство был убит, причем пули попали: одна в правую руку, раздробив кость, а две в грудь. Пули были все надрезаны "накрест" и деформировались в теле.

На вопрос немедленно вскочившего в комнату, где произошло убийство, Губернатора, преступница заявила, что они приезжая и казнила Генерала Сахарова по приговору "Летучего отряда боевой организации партии социалистов-революционеров".

Затем на остальные вопросы она категорически отказалась отвечать, сообщив все-таки, что приехала в Саратов утром. К производству следствия немедленно приступлено Г. Следователем по особо важным делам (…) Револьвер-Браунинг со снятыми деревянными щеками; номера сбиты, в обойме осталось три патрона. Держит себя уверенно, не смутившись даже и убийства.

Когда ее везли в экипаже в тюрьму, она заявила, что Генерала Струкова и Адмирала Дубасова убьют также или теперь, или через несколько дней и приговорены они к смерти комитетом социалистов-революционеров дабы отнять из их рук власть, данную им незаконно Правительством (…)

Сего же числа мною вечером получены от агентуры сведения о том, что появилась "убийца" в г.Саратове в ночь с 21-го на 22-е ноября и имела конспиративное свидание с известным Департаменту полиции сыном чиновника Николаем Герасимовым Мелентьевым, ведающим здесь все дела боевой организации. Неизвестная передала ему словесный приказ Центрального Комитета относительно Г. Вице-Губернатора Кнолль, по которому организацией вменяется в обязанность к 1 декабря сего года изъять его, а в противном случае опять будет прислано для убийства лицо из Центрального Комитета" (37).

22 ноября, ближе к вечеру, ротмистр Федоров, выслушав заявления "неизвестной", направляет телеграмму руководству с предупреждением о возможном покушении на генерала Струкова:

Генералы Струков и Дубасов были, как и Сахаров, в рамках того же проекта направлены в губернии для усмирения бунтующего населения: в Тамбовскую и Черниговскую соответственно (38). Кстати, в своих воспоминаниях С.Ю. Витте нелестно отзывается о Струкове: "Он человек, несомненно, высокопорядочный, хороший кавалерист, но бесцветный. Ко мне поступали лишь донесения, что он сильно пил и даже в компании телеграфистов".

25 ноября Федоровым был допрошен извозчик Лукьян Мальцев, проживающий в частном доме на ул. Б. Казачья ("в собственном доме на 2-м участке"), который за 40 копеек довез даму с револьвером от вокзала до губернаторского дома. Ротмистр далее сокрушается, что убитый Сахаров и Губернатор Столыпин до сего происшествия отказывались охранять дом и что охрана была наконец выставлена лишь после убийства (39).

А вот, как сама убийца описывает преступление: уникальный документ обнаружен нами в Российском архиве социально-политической истории. На дворе декабрь 1925 года (ровно 20 лет спустя убийства), а Настя Биценко – уже авторитетный советский чиновник. Она с трибуны публично выступает на мероприятии по случаю двадцатилетия первой русской революции во Всероссийском союзе сельхозкооперации: "Так как товарищи знали, что я хочу идти на террористический акт, то я и дожидалась своей очереди. В это время начались крестьянские восстания. В Саратовской губернии свирепствовали карательные отряды генерала Сахарова. Вот его-то я и должна была убить. Сколько деревень успел обработать Сахаров? Он успел обработать 11 деревень, по данным, полученным от крестьян. Я получала в тюрьме записочки от крестьян о всех проделках Сахарова (…) Со мной приехал т.Мищенко… Мне дали сто рублей и револьвер (…) Наша оппозиция обменяла его на Браунинг. Я назвалась помещицей Фокиной и должна была подать прошение Сахарову. Это прошение мы составили накануне с т.Мищенко. Оно было очень длинное, чтобы Сахаров мог дольше читать. Это было очень хорошо придумано, чтобы прийти к нему на прием. Он принимал в доме губернатора (Столыпина) в 11 часов.

Приехала я за несколько дней раньше (…) В день акта я рано утром поехала на вокзал и сделала вид, что приехала скорым поездом. Когда я вставала с извозчика, то напряжение было такое, что все мелочи запомнились, вся обстановка, окружающая как будто бы отсутствовала, вы помните только то, что Вы должны сделать.

Я помню, что, когда я вставала с извозчика, я сняла предохранитель, т.к. я не знала, какая будет обстановка. Так как я помнила, что револьвер хорошо вычищен, то естественно я шла очень медленно по лестнице, т.к. мог получиться случайный выстрел (…) (40)

Революционерка неспеша поднимается на второй этаж губернаторского дома…

Момент прохода убийцы по лестнице, но описанный в заключении военного прокурора: "Войдя с главного подъезда, она заявила швейцару Федору Павлову, что желает видеть генерала Сахарова и, сняв в швейцарской верхнее платье, направилась по его указанию наверх, где обратилась с тем же вопросом к околоточному надзирателю Зуеву, который направил ее в общую приемную к чиновнику особых поручений Федоровскому (…) Разговаривала она совершенно спокойно и держала себя непринужденно" (41).

На фото – та самая центральная лестница особняка саратовских губернаторов, по которой немного за полдень 22 ноября 1905 года "очень медленно" шла убийца, с заряженным револьвером и без предохранителя:

Однако вернемся к прямой речи Биценко: "Я очень быстро была принята. Сахаров стал читать мое прошение, а меня пригласил сесть против. Стрелять я начала сидя. Первый выстрел был смертельный, но Сахаров успел от меня убежать в соседнюю комнату. Я успела сделать 4 выстрела. Когда адъютант, сидевший в этой же комнате, стал меня разоружать, я закричала: "Осторожно, там есть 4 пули" и старалась повернуть револьвер, чтобы он упал на кресло. Прибежал воинский начальник, бывший в приемной. Меня вывели в приемную, там были городовой и казак. Меня повели с лестницы. Я сказала, что я устала и хочу сесть. Меня привели на площадку. Столыпин принимал в комнате через площадку. Он побежал через площадку в комнату, где упал Сахаров. Я спросила городового, за что убит Сахаров. Он ответил, что не знает. Земский начальник, пришедший вместе с доктором, сказал мне: "Гадина, гадина", он считал мое спокойствие неестественным. В приемной ходил из угла в угол адъютант [Суковкин – прим. авт.]. Он был страшно потрясен. Возможно, боялся ответственности.

Столыпин подошел ко мне, когда я сидела на площадке, и спросил, буду ли я себя называть. Но я ответила, что я член партии и называть себя не буду. На площадке собралось много народа, чтобы опознать меня. Здесь же устроили допрос. Я написала, что никаких показаний я делать не буду и подписала "неизвестная". Здесь же сделали и съемку.

Я боялась, что узнают, кто я, так как я уже сидела 14 месяцев, и в охранке были мои приметы" (42).

25 ноября Федоров рапортует в Петербург: "устанавливается, что убийца приехала в Саратов в ночь с 21 на 22 ноября", а затем уточняется, что якобы она прибыла поездами вечером 21 или утром 22 ноября (№№ 6 и 8 соответственно). В материалах следственной проверки содержится подробное описание всех кондукторских бригад, прибывших данными поездами из Москвы (43). Сама же Биценко 20 лет спустя поведала товарищам по партии, она прибыла в город на несколько дней раньше для встречи с местным руководством, а 22 ноября утром всего лишь "сделала вид", что прибыла на вокзал. Революционная конспирация. Наверное, по этой причине в деле нет допросов кондукторов данных поездов, поскольку они не видели и не могли видеть убийцу в указные даты.

Расследование данного уголовного дела сразу же зашло в тупик, поскольку убийца "отказывалась назвать себя". Охранным отделением были приняты меры по установлению личности. И вот, первая попытка: "Анна Иванова Доброхотова, скрывшаяся в Сибири, поселенка" (44):

Из сообщения саратовского охранного отделения: "Газеты сообщают, что убийца Сахарова Амалия Попова, по другим сведениям – она Анна Доброхотова" (45). Однако 2 декабря Федоров сообщает коллегам в Нижний Новгород, что, увы, это не Доброхотова.

По ботинкам убийцы следствие установило, что заказаны они были "женой чайного купца Анной Николаевной Некрасовой" в Москве, в магазине обуви Скурятникова. Дама эта пояснила, что во время массовых беспорядков, имевших место в октябре, пожертвовала старые вещи студентам, включая и данные ботинки. А кому именно – не помнит и не знает (46).

Затем под подозрение, благодаря внешнему сходству, попала некая Амалия Попова, а впоследствии переключились на некую Клавдию Попову, дочь заведующего водяной мельницы в имении Нарышкиных, находящуюся в г.Балашове. В деле имеется донесение сотрудника Саратовского охранного отделения, который сопровождал вице-губернатора Кнолля по пути в Санкт-Петербург и в вагоне поезда подслушал разговор "четырех лиц, по-видимому, землевладельцев Аткарского уезда, что убийца (…) дочь служащего в имении графа Нарышкина в имении Падах Аткарского уезда по фамилии Попова" (47). Ныне – село Пады Балашовского района. Усадьба Нарышкиных неплохо сохранилась:

После чего подозрение пало на г-жу Печугину, затем – на некую учительницу одного из сел, "жители которого остались очень недовольны поступком Генерала Сахарова". Потом подозревали "дочь еврейского резака из Пензы Фрейду Зелкс". Снова не подтвердилось (48).

Пока следствие раскачивалось, настало 40-дневное поминовение Сахарова: "В субботу, 31-го сего декабря, в 40-й день кончины генерал-адъютанта Сахарова, в церкви Генерального и Главного Штаба будет отслужена заупокойная литургия, а после нее панихида. Начало богослужения в 10 часов утра" (49).

С ноября 1905 по февраль 1906 следствие тщетно пыталось установить, кем является убийца. Донесение Федорова от 14 февраля (50):

Однако ее имя вычислить так и не удалось. Следствие явно затягивалось, что неизбежно создавало напряжение в переписке между губернскими и центральными чиновниками. 30 декабря 1905 прокурор судебной палаты Макаров телеграфирует вице-директору первого департамента полиции: "Окончание предварительного следствия (…) задерживается главным образом допросом в Москве лица, которому принадлежали ранее ботинки, оказавшиеся на обвиняемой и других свидетелей, выяснение личности обвиняемой" (51).

26 января 1906 центр запрашивает начальника Саратовского жандармского управления: "Телеграфируйте срочно, установлена ли личность убийцы генерала Сахарова?". В тот же день полковник Померанцев дает ответ из Саратова: "Личность убийцы (…) не установлена" (52).

Наконец, 23 января 1906 прокурор судебной палаты Макаров передает в центр сообщение, что "предварительное следствие (…) окончено и получит направление в течение недели". 26 января он же докладывает министру юстиции об окончании предварительного следствия и о готовности проекта обвинительного акта (53).

От безысходности убийцу решили судить, как "неизвестную". И после этого начинает решаться важнейший вопрос, какому именно суду следует предать обвиняемую: гражданскому или уголовному?

В письме Директора Департамента полиции от 25.01.1906 подсвечено изначальное колебание полицейских в вопросе о передачи дела именно в военный суд: "Имея в виду, что указанное преступление было совершено в то время, когда по вопросу о передаче дел о лицах гражданского ведомства во военные суды на основании ст.ст. 17 и 31 Положения об охране действовали указания иного характера, чем которые даны Вашим Высокопревосходительством 29 декабря минувшего года, – распоряжения о передаче означенного дела в военный суд до сего времени сделано не было" (54).

Очень показательна далее излагаемая переписка между первыми лицами правительства Витте, больше напоминающая футбольный матч.

Так, 25 января министр внутренних дел П.Н. Дурново получает запрос от министра юстиции, в котором тот просит уведомить, "будет ли упомянутое предварительное следствие передано на рассмотрение военного суда?". На документе стоит довольно странная виза рукой Дурново: "Настоящее письмо особого ответа не требует…" (55).

Правовое обоснование осуждения убийцы не саратовским окружным судом, а "по законам военного времени" выглядело следующим образом. В соответствии с п.п. 1 и 2 ст.17 Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия: "От генерал-губернаторов, а в губерниях, им не подчиненных (как было в Саратовской губернии – прим. авт.), от Министра внутренних дел зависит: 1) передавать на рассмотрение военного суда отдельные дела о преступлениях, общими уголовными законами предусмотренных, когда они признают это необходимым в видах ограждения общественного порядка и спокойствия, для суждения их по законам военного времени; 2) требовать рассмотрения при закрытых дверях всех тех судебных дел, публичное рассмотрение коих может послужить поводом к возбуждению умов и нарушению порядка" (56).

Кроме того, как известно, по причине массовых революционных выступлений и после очередного инцидента, когда было убито 10 и ранено 124 человека, 20 октября 1905 город был объявлен "на военном положении", а с 29 октября, аккурат к прибытию Сахарова, – и на положении "усиленной охраны". Об этом говорится в письме Директора Департамента полиции от 25.01.1906 (57). При этом согласно ст.ст. 251 и 1215 Военно-судебного Устава, гражданские лица могут быть приданы военному суду "исключительно в местностях, объявленных на военном положении". Что формально также подходило к рассматриваемой ситуации, хотя данное обоснование в документах напрямую не указывается.

Таким образом, в полном соответствии с законом, уже 27 января Департамент полиции МВД направляет министру юстиции секретное указание на необходимость "передать означенное дело на рассмотрение военного суда для суждения по законам военного времени".

Вслед за этим, 30 января министр юстиции М.Г. Акимов издает циркуляр за №319 в адрес Саратовского прокурора судебной палаты: "Поручаю Вашему Превосходительству распорядиться незамедлительно передачею означенного дела надлежащему военному прокурору" (58).

Одновременно с этим Акимов сообщает министру внутренних дел, что им "поручено Прокурору Саратовской судебной палаты сделать надлежащее распоряжение о безотлагательной передаче предварительного следствия (…) военному прокурору надлежащего военно-окружного суда" (59). В тот же день, 30 января, начальник главного военно-судного управления Военного министерства направляет генералу Карассу и военному прокурору Казанского округа информацию, что он был уведомлен министром внутренних дел о необходимости осуждения убийцы Сахарова по законам военного времени (60). Наконец, 4 февраля прокурор Макаров рапортует директору первого Департамента Министерства юстиции, что за день до этого "дело отослано военному прокурору Казанского округа" (61).

Изучив дело, военный прокурор Казанского округа составляет заключение и 11 февраля направляет его рапортом вместе с делом генералу Карассу. По сути, данное заключение воспроизводит вышеизложенные выводы следствия. Отметим лишь некоторые уточнения о картине происшествия:

"Капитан Суковкин, сидевший в кресле сзади генерала Сахарова, при первом же выстреле бросился на стрелявшую, но усилием схватил ее после третьего выстрела, генерал же Сахаров быстро вышел в соседнюю столовую комнату. В это же время в комнату вбежали находившиеся в приемной посетители и вывели задержанную женщину на площадку, ротмистр же Суковкин, бросившийся в столовую за генерал-адъютантом Сахаровым, нашел его лежащим на полу вниз лицом и хрипевшим. Сейчас же явились на место происшествия Губернатор и чиновники и генерал был перенесен в спальню, где и скончался, не произнеся ни слова".

Согласно показаниям свидетеля Егорова, он видел даму 22 ноября в 11:20 на железнодорожном вокзале: "Приехала ли она с одним из пришедших в то утро в Саратов поездов или поджидала кого-нибудь, – неизвестно. Затем, около 12 часов по местному времени, вскоре после прихода скорого поезда, эта женщина наняла извозчика крестьянина Мальцева прямо с вокзала к дому губернатора" (62).

Здесь мы ненадолго оторвемся от прокурорского документа и установим, чем же был занят Сахаров в тот момент, когда к нему явилась роковая посетительница. Виктор Викторович, как ранее уже отмечалось, полагал, что добросовестно выполнил поручение Государя и на днях планировал покинуть мятежный Саратов. В момент, когда убийца зашла в кабинет, генерал-адъютант набирал на печатной машинке "Всеподданейший отчет" Императору об итогах завершающейся командировки. В нем он подробно успел описать обстоятельства своего прибытия в город, места беспорядков, нюансы взаимодействия со Столыпиным, а также статистику использования вооруженных сил для подавления волнений в Саратовской и Пензенской губерниях:

"…Осмотр произведенных разгромов производил самое безотрадное впечатление; крестьяне сжигали и уничтожали все с свирепой жестокостью, в усадьбах не оставлялось камня на камне, растаскивались: хлеб, запасы, обстановка, домашняя утварь, скот, железо с крыш, словом все, что можно было унести или увезти; остальное предавалось огню. Из похищенного часть выбрасывалась в пруды, реки, в овраги, чтобы скрыть следы преступления, а скот иногда умышленно калечился под влиянием дикого остервенения озверевшей и пьяной толпы. Винные лавки всюду громились и народ, расхищая водку, тут же напивался (…) буяны разгромили винокуренный завод, стали пить спирт, причем несколько человек опилось до смерти". Отмечает, что подстрекателями необразованных крестьян являлась "интеллигенция": врачи, ветеринары, учителя, ученики, семинаристы и разные земские служащие.

Гастролирующие по губернии "агитаторы по большей части вооружены огнестрельным оружием, раздают оружие и некоторым крестьянам, но масса вооружается топорами и вилами, а чаще палками (…) Так, в деревне Малиновке, где бунтовщики осквернили церковь, крестьяне расправились с ними беспощадным образом, заколотив до смерти более 40 человек" (63).

Здесь Сахаров имеет в виду печально известный "Малиновский погром" в Сердобском уезде Саратовской губернии (в настоящее время входит в Шило-Голицынское муниципальное образование Ртищевского района Саратовской области). Группа крестьян – Галишников, Суворов, Поверенов и др. (всего 14 человек) принимали активное участие в разгромах усадеб, будучи руководителями толпы. Они же грабили имущество духовенства. При этом не скрывали сожаления в том, "не успели разграбить волостное правление и сжечь школу, питая надежду привести в исполнение свое намерение весной (…), а Петр Баронин подстрекал к убийству помещиков и духовенства". В погромной вакханалии отличались и женщины. Так, крестьянка Агафья Шатаева не только грабила имущество наравне с мужчинами, но, и глумилась над духовенством, когда горели их дома, и при этом называла себя Богородицей.

В рапорте Сердобского уездного исправника Саратовскому губернатору П. А. Столыпину приводились подробности противоправных действий буйствовавшей крестьянской толпы. Так, по свидетельству исправника, крестьяне М. И. Хомяков и В. Н. Хомяков, в то время, "когда горели дома духовенства, они с хохотом разъезжали около пожара на разграбленных лошадях, запряженных в помещичьи экипажи и демонстративно от огня пожара зажигали папироски". В рапорте также было обращено внимание на особую жестокость и демонстративное насилие, свойственные вандалам, которые "при разгроме имений отличались бессердечием, резали и увечили без всякой пользы для себя скотину, уничтожали имущество" (64).

Многие по ночам не спали и караулили свои дома, боясь поджогов. Далее приводим цитату из обвинительного акта по данному делу: "В конце октября 1905 года, в с. Малиновке Сердобского уезда, Саратовской губернии, собравшаяся из нескольких соседних деревень многочисленная толпа подвергла избиению некоторых своих односельчан, а затем разгромила их избы; по окончании побоища, на улицах села Малиновки и в ближайших окрестностях было найдено сорок два трупа с огнестрельными ранами и другими повреждениями" (65).

Следствием по этому делу занялся лично генерал-адъютант К.К. Максимович, который незамедлительно прибыл в Саратов на место убитого Сахарова (с теми же полномочиями) и также поселился у Столыпина. И в его отчете несколько месяцев спустя будет фигурировать "Малиновская трагедия" (о Максимовиче подробнее – в следующей части исследования).

На фото представлена памятная стела братской могилы жертв той самой трагедии 1905 года, которая расположена на западной окраине малиновского кладбища. Надо признать, что состояние монумента довольно плачевное:

30 октября 1905 г. Столыпин пишет об этих событиях супруге Ольге Борисовне: "Пугачевщина растет – все жгут, уничтожают, а теперь уже и убивают. Во главе шаек лица, переодетые в мундиры с орденами Войск совсем мало, и я их так мучаю, что они скоро все слягут. Всю ночь говорим по аппарату телеграфному с разными станциями и рассылаем пулеметы. Сегодня послал в Ртишево 2 пушки. Слава Богу, охраняем еще железнод. путь. Приезжает от Государя ген.-ад. Сахаров. Но чем он нам поможет, когда нужны войска – до их прихода, если придут, все будет уничтожено. Вчера в селе Малиновке осквернен был храм, в котором зарезали корову и испражнялись на [убрано по этическим соображениям – прим. авт.]. Другие деревни возмутились и вырезали 40 человек. Малочисленные казаки зарубают крестьян, но это не отрезвляет. Я, к сожалению, не могу выехать из города, так как все нити в моих руках. Город совсем спокоен, вид обычный. Ежедневно гуляю. Не бойся, меня охраняют, хотя никогда еще я не был так безопасен. Революционеры знают, что если хоть один волос падет с моей головы, народ их всех перережет. Лишь бы пережить это время и уйти в отставку, довольно я послужил, больше требовать с одного человека нельзя, а сознать, что чтобы ни сделал, свора, завладевшая общественным мнением, оплюет. Уже подлая здешняя пресса меня, спасшего город (говорю это сознательно), обвиняет в организации черной сотни" (66).

Таким образом, как видим из первоисточников, доклад Сахарова Императору полностью отражал реальное положение дел в саратовской глубинке как до его прибытия, так и на момент предстоящего отъезда.

Но были и другие мнения насчет мер, предпринятых Виктором Викторовичем для подавления беспорядков: "О прибытии этого "царского посла" было возвещено губернатором по всем волостям, а скоро население и само убедилось в прибытии "посла" и его миссии. Повсюду начались расправы над присмиревшими уже крестьянами. Казаки, полиция, земские начальники и т.д. спешили вознаградить себя за растерянность во время погромов (…) Казаки бьют, калечат, грабят, насилуют женщин и убивают. В с. Дурникине (ныне – с.Подгорное в Романовском районе Саратовской области – прим. авт.), напр., было убито 4 и ранено 10 крестьян; в с. Чернавке (сегодня – в составе Турковского района Саратовской области – прим. авт.) пьяные казаки изнасиловали беременную женщину; там же были изнасилованы девочки 13-15 лет и т.д. Такую же картину "усмирений" рисовали и корреспондентские сообщения из различных мест губернии. Массовое сечение, многочисленные аресты и т.д. и т.д. – вот однообразная, но ужасная картина усмирений, когда движение уже прекратилось и в среде самого населения наступила естественная реакция (…) К середине ноября движение в Саратовской губернии почти везде прекратилось и не возобновлялось до апреля 1906 г." (67).

В своем последнем документе Сахаров печатает: "В общем по сведениям, имевшимся у меня ко времени моего отъезда, число пострадавших от насилий поместий было: в Саратовской губернии " " и в Пензенской " ", причем в первой сильно разгромленных поместий " " и в Пензенской " "; в остальных же нанесены частичные убытки, более или…." (68):

И на этом моменте пришла посетительница с револьвером.

Следует отметить, что после ознакомления с документом Император распорядился препроводить его оригинал на память вдове Сахарова Елене Михайловне, что было исполнено членом Государственного Совета бароном Фредериксом в конце декабря 1905 года (69).

Далее, из прокурорского заключения по делу: "Через несколько секунд после того, как просительница вошла в кабинет и за нею была прикрыта дверь, оттуда раздались выстрелы и свидетели бросились туда, но в это время дверь из кабинета отворилась и в ней появился офицер, ведущий за руку преступницу. Ее принял Готовицкий, которым она была выведена на площадку, свидетели же Вагнер и Федоровский бросились в комнаты и нашли Сахарова лежащим на полу в столовой и еще живым. Они перенесли его на кровать, где он сейчас же скончался, не произнеся ни слова. Револьвер лежал на кресле в той комнате, де были произведены выстрелы, тут же на полу валялась пустая гильза (…) В разговоре со свидетельницами Павловой и Таргошевой позволила себе резко выразиться о покойном (…) В платье как раз посередине, спереди был вшит большой карман, приходившийся между ногами, так что в этом кармане свободно мог пройти револьвер и снаружи это заметно не было" (70).

Итак, преступницу поместили в губернскую тюрьму (в наши дни – СИЗО на ул.Кутякова), следствие явно затянулось, а убийца себя упорно не называет. Что же в это время происходило в Саратовском регионе?

Проиллюстрировать обстановку, пожалуй, можно двумя письмами П.А. Столыпина министру внутренних дел: от 23 января от 3 февраля. Оба писаны чуть ли не на грани истерики: "Продолжительное содержание в переполненных тюрьмах важных политических преступников, при постоянных стремлениях и попытках революционных элементов к их освобождению, представляет опасности, с которыми приходится серьезно считаться. Помимо этой опасности, долгое и безрезультатное содержание под стражей таких преступников, как убийца покойного Сахарова, которая заключена в саратовской губернской тюрьме, и судебное следствие о которой ведется крайне медленно, порождает в обществе нежелательные толки, до уверенности в безнаказанности преступницы включительно, и не может не играть на руку революционерам".

Далее, губернатор просит как можно скорее передать дело военному суду. На данному письме стоит виза министра, датированная 26 января: "Передать оба дела военному суду, о чем незамедлительно сообщить министру юстиции". Второе дело – имеется в виду о покушении Бакшанова на вице-губернатора Кнолля: их расследовали и впоследствии смотрели совместно (надеемся посвятить ему отдельное исследование).

Следующая телеграмма Столыпина министру внутренних дел и по прошествии более ста лет вызывает немало вопросов: "Обнаружен пролом одиночной тюрьмы. Каторжные показывают, что затрачены большие деньги на подкупы, готовился побег убийцы Сахарова и бросившего бомбу в Кнолля. Тому три дня загадочно скоропостижно умер надзиратель, стоявший на наружном посту против камер этих лиц. Тому неделя обнаружен план побега политических при помощи отравления надзирателей. Необходим скорейший суд (…), ввиду переполненности тюрьмы, трудности охраны". Получив данную телеграмму, министр Дурново незамедлительно пишет в Казань командующему войсками: "Необходим скорейший суд (…) Дальнейшее окарауливание крайне трудно и опасно. Благоволите сделать распоряжение о безотлагательном по-возможности открытии в Саратове действий временного военно-окружного суда".

Беспорядки с освобождением арестантов происходили и в губернии. Так, например, 3 января 1906 в Новоузенске стихийный митинг народных учителей закончился погромами, изъятием оружия у полиции, разграблением военного склада и массовыми беспорядками, о чем руководству Казанского округа беспомощно ("оказать противодействие не было возможности за неимением войск") докладывали местные военные. Лишь 23 января данное уголовное дело было передано новоузенским следователям (71).

С точки зрения буквы закона и в соответствии с прокурорским заключением, "неизвестной женщине" было предъявлено обвинение по ст.1454 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных ("Убийство с обдуманным заранее намерением или умыслом") и ст.279 Воинского устава о наказаниях 1869 г. ("В военное время за умышленное убийство, изнасилование, разбой, грабеж и умышленное зажигательство или потопление чужого имущества, виновные приговариваются к лишению всех прав состояния и смертной казни"). Дело ожидало суда.

Генерал Карасс Иван Александрович был назначен командующим войсками Казанским военным округом Высочайшим приказом от 07.12.1905 (72).

12 февраля Иван Александрович обращается к военному прокурору Казанского округа с письмом, в котором соглашается с обвинительным заключением (73). Но до этого, 4 февраля, он дает ответ Дурново: "Временный военно-окружной суд открыт в Саратове 16 января, 6 февраля выезжает в Пензу; дел об убийстве генерала Сахарова и покушении на вице-губернатора Кнолля в суд не поступало; в случае надобности суд может вернуться в Саратов около половины февраля". И 11 февраля Карасс обращается к директору Департамента полиции: "Принять все меры к скорейшему открытию суда" (74).

А суд загадочным образом все никак не открывался. Будто бы неведомая сила всячески затягивала следствие, предоставляя преступникам все новые шансы на подкопы и побеги…

И вот 2 марта, то есть непосредственно за день до судебного заседания, военный прокурор Казанского военного округа информирует Департамент полиции, что "дело о неизвестного звания женщине, обвиняемой в убийстве генерал-адъютанта Сахарова будет на днях рассматриваться временным военным судом в г.Саратове" (75).

Что значит "на днях", если прокурор с утра на следующий день, 3 марта, уже выступал в суде, о котором он просто не мог не знать. Создается впечатление, что военное ведомство намеренно тянуло с донесениями и, как видно в данной ситуации, прямо дезинформировало министерство внутренних дел.

Суд случился 3 марта. Его мы подробно разберем в заключительной части исследования. Пока лишь отметим, что даже после приговора военные не торопились сообщать в центр о результатах. Так, 10 марта Столыпин получает из Петербурга срочную и судорожную телеграмму следующего содержания: "Сообщите, состоялось ли рассмотрение дела (…) какой приговор и когда приведен в исполнение?". И лишь 18 марта (!) Карасс соизволил сообщить министру Дурново об итогах дела (76). Таким образом, c 3 по 18 марта центральные власти находись в неведении насчет результатов судебного разбирательства.

МВД было почему-то уверено, что приговор состоялся и он непременно (до вступления в силу!) уже "приведен в исполнение". Однако и этого не случилось. Совместными усилиями чиновников, военных, прокурора и временного суда убийца избежала смертной казни.

Подробное продолжение следует…

#забытыйсаратов #сахаров #биценко

Подпишитесь на наши каналы в Telegram : заходите - будет интересно

Вы можете прислать сообщения, фото и видео в наш телеграм-бот @Vz_feedbot